Стихи – это ВЫСШАЯ форма моего существования

Беседовала Алена Бондарева

Мое знакомство с поэзией Веры Павловой началось с
небольшого сборника. Как сейчас помню, подержала в руках эту черно-белую книжку: «Интимный дневник отличницы» (2000), открыла наугад:

Воздух вокруг тебя
дрожит, как вокруг улья...
Через несколько страниц:
Аve тебе, матерок,
легкий, как ветерок,
как латынь прелата,
налитой и крылатый…


И вдруг поняла, что вернулась в начало и читаю книгу внимательно, не пропуская ни строки. Рисую мысленно образ откровенной лирической героини. Думаю о том, насколько она сопоставима с автором... Потом были случайные подборки в толстых журналах, в Интернете.
Живьем же Веру Павлову я увидела только спустя семь лет на одном из ее чтений. И сразу решила во что бы то ни стало взять интервью. Но тут же выяснилось: Вера Анатольевна интервью дает неохотно, да и в ближайшее время улетает в Америку. Ничего не поделаешь, договорились общаться по e-mail.

– Когда начали впервые писать стихи?
– Довольно поздно – в двадцать лет, после рождения первой дочери, буквально – в роддоме. Возможно, мое стихотворчество – что-то вроде затянувшегося послеродового шока. Так или иначе, я одновременно стала матерью и поэтом.
– А когда пришли к осознанию того, что вы поэт?
– Гораздо позднее. Понадобилось 15 лет, чтобы понять, что дело зашло слишком далеко, болезнь запущена, спасенья нет, не писать я уже не могу.
– Какую роль сыграло музыковедческое образование в вашем творческом становлении?
– «Нет ничего нужнее музыки на свете». Эти слова Блока я могла бы сделать своим девизом. Музыка – моя родина, мой второй язык, мое утешение. Всем, что я умею, я обязана музыке. Мое мировоззрение – мирослышание, и сложилось оно на уроках сольфеджио, композиции, анализа музыкальных форм. Для меня молитва невозможна без пения, счастье взаимной любви – без совместного музицирования, погружение в себя – без игры на фортепиано.
– Как относитесь к прозе (каковы, по-вашему, ее преимущества и минусы в сравнении с поэзией)? Сами пробовали писать прозаические тексты?
– Проза – сложение в строчку, поэзия – умножение в столбик. О преимуществах и недостатках не может быть и речи – это разные действия. Конечно, мне приходилось писать прозой: письма, дневники, музыковедческие эссе, ответы на вопросы, к примеру, для вашего журнала … Мне это не очень нравится. Приходится делать лишние движения, а я привыкла идти кратчайшим путем. Даже картошку чистить. Стихи – кратчайший путь к смыслу, самый прямой и быстрый. Как сказал Бродский: «Проза – пехота, поэзия – ВВС».
– Американский поэт Томас Элиот заявил: «Поэзия – превращение крови в чернила». Вы же как-то написали: «Поэзия – это единственно возможные слова в единственно возможном порядке». А что еще для вас поэзия?
– Я могла бы составить целую книгу из своих определений поэзии. К примеру: «Поэзия – СПИД: поэт болен, читатель инфицирован». Или: «Поэзия сокращает жизнь в длину, но продлевает ее в ширину, расширяя ее в высоту». Я пишу бесконечный цикл афоризмов, который называется «Сурдоперевод». Там множество определений поэзии. И сама эта многочисленность говорит о том, что беспредельное определению не поддается.
– Еще Бродский говорил: «Поэт – средство существования языка». Вы согласны с этим утверждением?
– Если мне не изменяет память, Бродский называл поэта не средством, а орудием языка. Так или иначе, он прав. Я – надо же соответствовать имиджу эротической поэтессы (!) – формулирую отношения поэта и языка так: «Вдохновение – половой акт с языком. Я всегда чувствую, когда язык меня хочет. И никогда ему не отказываю. И мне с ним всегда хорошо. А ему со мной? Иногда мне кажется, что – да, иногда – что так себе. Со всей определенностью: ему никогда не бывает так хорошо, как мне». («Сурдоперевод»)
– «Небесное животное», «Второй язык», «Интимный дневник отличницы» – названия ваших поэтических сборников, как они к вам приходят? Как вы строите свою очередную книгу?
– О том, как нашли меня названия моих десяти книг, я могла бы рассказать десять разных историй, с моей точки зрения довольно увлекательных, почти мистических. Поиск единственно возможного названия для книги похож на поиск единственно возможного слова внутри стихотворения, но в превосходной степени: ищешь не просто единственное – единственнейшее слово. Книга, как новорожденный, ЗНАЕТ свое имя, нужно просто его угадать. Мне кажется, я угадала, как зовут моих дочек и мои книжки. Что касается композиции книг, то половина из них составлены как истории со слегка замаскированным сюжетом, а в другой половине стихи расположены в хронологическом порядке, то есть их составитель – жизнь. Пожалуй, второй путь мне нравится больше.
– Расскажите о том, как вы пишете? Работаете каждый день или от случая к случаю?
– Если мне ничего не мешает – переезды, казенные хлопоты, чужие дела – я пишу каждый день, утром, в постели или в ванне с очень горячей водой.
– Стихи для вас – это иная форма существования или это ваше бытие?
– Стихи – это ВЫСШАЯ форма моего существования.
– Как относятся ваши близкие к тому, что вы пишете?
– Ближайший из близких, муж, – первый читатель каждой моей новой строчки. Никто не понимает меня так, как он. И для меня огромное счастье (а для него огромное мученье), потому что он не только читает мои стихи, но и переводит их на английский. Переводит стихи, посвященные ему, прожитые вместе…
– Что вас вдохновляет?
– Вдохновение – состояние, почти не зависящее от внешних толчков. Но когда оно, неведомо как и откуда, приходит, все идет ему в пищу, любой подвернувшийся под руку предмет, и чем он обычней, тем более неожиданных признаний может добиться от него вдохновение.
– О вас говорят: «Вера Павлова – поэт». Вам не нравится, когда вас называют поэтессой?
– Я ничего не имею против слова «поэтесса». Оно составлено в полном соответствии с нормами русской морфологии.
– Несмотря на то, что вы пишете о любви, о женском видении мира, ваши стихи нельзя назвать просто женскими. Для вас имеет значение, когда говорят, что Вера Павлова пишет по-мужски или, наоборот, по-женски?
– Я все-таки думаю, что мои стихи можно назвать просто женскими. И что в этом – их отличие от многих других женских стихов.
– А из современных поэтов кто вам близок?
– Я избегаю отвечать на этот вопрос. Не хочу быть наводчицей. Сводней. Каждый человек сам находит своего поэта. Как? Например, так: подруга подруги в книжном магазине рылась на полках, вдруг с верхней упала книга и стукнула ее по голове. Она потерла ушибленное место и открыла упавший томик. И сразу поняла: вот он, мой поэт.
– Чьи книги вы читаете сегодня?
– Вчера я дочитала «День опричника» Владимира Сорокина и принялась за «Бориса Пастернака» Дмитрия Быкова.
– Я знаю, вы написали несколько собственных эпитафий. И как я поняла, это не литературная игра, а вполне осмысленное действие. Вы не хотите, чтобы о вас написали потомки, делаете это за них? Или существует иная причина?
– Нет, это как раз литературная игра. Я собираюсь написать целую книгу из автоэпитафий и описаний различных надгробий, которые бы мне подошли. Надо же как-то обустраивать тот свет!
– В одном из своих интервью вы сказали: «Пишу для того, чтобы находить людей». А еще для чего пишете?
– Едва ли я сказала буквально так. Конечно, я пишу не для этого. Прекрасные люди, которые меня окружают и которых привели ко мне стихи, – следствие стихописания, а не его причина. Причина в другом. А в чем – не скажу.
– У вас есть и хулиганские стихи, если можно так выразиться. Например, «Подражание Ахматовой». Скажите, насколько значим для поэта несерьезный подход?
– О, «Подражание Ахматовой», процитированное недавно в Интернете как стихотворение самой Ахматовой!
– Раньше критика вас ругала и обвиняла Бог знает в чем. Теперь она переменила свое отношение?
– Это меня не касается.
– Как вы представляете себе своего идеального читателя?
– Мой идеальный читатель – это мой муж.
– Для вас важны успех и популярность?
– «Известность – это почти полная неизвестность, кому и что о тебе известно» («Сурдоперевод»). Как будто кто-то чужой подсматривает твои сны. Хотя иногда бывает весело. К примеру, идешь домой через темный двор – а из кустов выскакивает толпа поддатых юношей и девушек: «Мы вас знаем. Вы по телевизору красивыми стихами говорили. Вы легенда нашего двора». И, через пару дней, из тех же кустов, хором: «Ве-ра Па-влова чем-пи-он!»
– Читая ваши стихи, кажется, будто каждый день для вас – последний. Вы действительно так живете? Или это мироощущение лирических героинь?
– «Творю вкрутую. Живу всмятку» («Сурдоперевод»).
– Сами свои стихи часто перечитываете?
– Не часто, но с удовольствием.
– Вы много путешествуете? В какой стране вас принимали лучше всего?
– До 37 лет я ни разу не покидала пределов России. Но последние шесть лет путешествую много. Америка стала моим вторым домом. Принимают везде хорошо. Может быть, особенно хорошо – в Германии.
– Сегодня все говорят о кризисе чтения. Поэтические книги называют самыми непопулярными. Вы согласны с этим?
– Такова статистика – с ней не поспоришь.
– Много ли у вас иностранных читателей?
– Что же до читателей… Студентка-американка, ни слова не знающая по-русски, плакала, когда Стивен, мой муж, читал свои переводы моих стихов.
– Скажите, а Вера Павлова – счастливый человек?
– Да.

(оригинал беседы)