Танцую одна

Некоторые считают, что она - литературная мистификация. Что ее не существует в природе. Вера Павлова не подпускает к себе журналистов. А нам так давно хотелось с ней побеседовать... И тут выяснилось: в "Огоньке" работает ее муж. Главный редактор вызвал его к себе и сказал: "Михаил! Идите и возьмите у Веры интервью!" И Михаил пошел... А куда ему было деваться?!

вера павлова

Служебная записка

Редактор! Я выполнил твое поручение.. Боюсь, интервью тебя разочарует. Вера не захотела говорить про то, что вызывает наибольшее любопытство. Про то, насколько автобиографична ее любовная лирика. Про ненормативную лексику в ее стихах. Про то, как ее узнают всякие козлы в троллейбусе и дарят свои пародии. Про то, феминистка ли она, что думает о певице Земфире, Кастанеде и Александре Петровиче Никонове и как понимать ее стихи: "Во мне погибла героиня/во мне погибла балерина/во мне погибла негритянка/во мне погибла лесбиянка/как много их во мне погибло!/И только Пригов жив-здоров". Не захотела рассказывать, как в Санкт-Петербурге, на Конгрессе поэтов, прочла эти стихи Пригову - и Дмитрий Александрыч без тени улыбки сказал ей: "Смешно"... Вера не захотела публиковать в "Огоньке" отклики на ее книги академика Гаспарова, Юза Алешковского и Владимира Сорокина... Боюсь, она за все, мною выше сказанное, применит санкции. Вера не хочет говорить ни о чем - кроме того, что ей кажется важным в данный момент, цитируя своего любимого Мартина Бубера: "Интересное не важно". Редактор, она молчит иногда часами! Наши дети называют это: "Мама в простракции"! Каждое утро залезает она в кипящую ванну, после чего записывает два-три стишка. Два-три дня не записывает - болеет... Но даже то, что я смог из Веры выжать, а при чтении расшифровки наших разговоров отстоять с боем, для меня - подвиг Пятачка! Так что, редактор, прими Веру Павлову такой, какова она есть. И не забудь про меня...

Михаил ПОЗДНЯЕВ

- Вер, ну и как тебе ситуация?

- Какая?

- Муж берет интервью у жены, используя семейное положение в служебных целях.

- Ситуация, конечно, двусмысленная... с житейской точки зрения. Но с точки зрения жанра... Гораздо двусмысленнее искренне отвечать на "последние вопросы" незнакомому человеку. Знаешь, у меня такой был стишок - вернее, фрагмент недописанный:

Никогда не буду давать интервью -
это ниже моего до.
Никогда не буду брать интервью -
это выше моих си.
Потому что моих вопросов мне
не сможет задать никто.
А у меня к никто один вопрос -
да только поди спроси...

Но тебе дам. Только тебе. Моногамия!

- Про матерные словечки в твоих стихах говорить будем?

- Не будем.

- Но ведь это многим интересно!

- Не интересно.

- Давай тогда поговорим на проклятую тему "Эротическая поэтесса Вера Павлова". По-моему, ты стала менять отношение к стихам, которые тебе навязывают в качестве твоего кредо.

- Первые мои эротические стишки были записками от того, кто проснулся раньше, к тому, кто еще спит. Знаешь, как самурай, придя со свидания, тут же писал возлюбленной записку, привязывал к цветку, и посыльный относил прекрасной даме цветок со стишком: "Как было классно!" То есть это были письма даже не в соседнюю комнату, а на соседнюю подушку... А потом открылось, что тема таит огромные вокальные возможности. Как ставится голос, знаешь? Голос опускается все ниже, и дыхание ставится на диафрагму - как говорят вокальные педагоги, "опирается на матку".

Эротическая лирика - опора на матку. Только и всего.

Благодаря этому голос очень выигрывает в тембре. Чем больше у тебя резонирует все тело, в идеале даже пятки и каждый волосок, тем богаче голос красками. Сейчас, задним числом, я понимаю, что происходило. Я распевалась на этой теме. И в какой-то момент, когда зазвучали пятки и волосы, эта тема стала мне уже не нужна. Равно как человек, который прокричался грудью, может звук в нёбо направлять, я могу в небо направлять звук. Я бы этого не смогла делать, если б не распелась на эротике.

- Ни на чем другом не могла распеться?

- Думаю, никто бы не мог. Пушкин зря от "Гавриилиады" отказался - он тоже на этом распевался. Не опустив дыханья, как ни странно, не возьмешь высоких нот...

- Но у тебя такая репутация... Как товарищ Жданов сказал про Ахматову: "Полумонахиня-полублудница". С одной стороны - "эротическая поэтесса". А с другой стороны - на тусовках не светишься, стихи отдаешь в редакции, только когда просят... Но тебе ведь небезразлична "обратная связь", да?.. Помню, в декабре 95-го на вопрос: "Что бы ты хотела получить в подарок на Новый год?" - ты ответила: "Письмо от Бродского". Через три недели Бродский умер. "Письмо от Бродского" - это спонтанный ответ или программное заявление?

- Тут свою роль сыграл почтовый глагол "получить". "Письмо от Бродского" означает "Ничего". Формула невозможности. К несчастью, формула оказалась доказана судьбой... Хотя письмо я все-таки получила. Под подушкой нашла. Лиза (ее младшая дочь. - М.П.) на машинке напечатала. "Я чэтал тваи стихи они мнеочнь панравелес надеюс и стихи каторые ты пишэш сечаз такиеж хароше маё имя иосеф броцкий". Письмо на языке того света - где грамматика теряет власть... Я вклеила это письмо в дневник.

- А вообще, что такое письмо в наше время, когда никто никому не пишет?

- Моя жизнь стоит, как ты знаешь, на трех китах: дневник, блокнот и письмо. Блокнот, в котором стихи, - посередине, а по бокам - дневник и письмо. И они оттягивают из стихов лишнюю доверительность - и лишнюю документальность. Если нет дневника и некому писать письма, в стихах возникает много лишнего...

- Что же остается в стихах после того, как дневник и письмо "оттягивают"?

- А все то же самое остается. Только на другом уровне.

- Но ты адресата не видишь?

- Вижу. Это я. Осталось сказать, что дневник и письмо - тоже послания себе, и все встает на свои места.

- Хорошо. Тогда получается, что выражение в слове тебе нужно для восполнения чего-то отсутствующего в жизни?

- Нисколько. Нисколько. У тела есть пять чувств для того, чтобы ориентироваться в пространстве, да? А стихи нужны, чтобы ощупывать духовное пространство. У других людей это не стихи. Например, у художника - рука, продолженная кистью... Кто как приспособился. Вот я стихами приспособилась, понимаешь?

- И как ты приспособилась? Когда?

- Лет в восемнадцать.

- Поздно.

- Так до этого я музыку сочиняла, другой был орган ощупывания...

- Он отсох после того, как стихи вдруг пошли?

- Он был перекрыт! Мозолистой рукой Андрюши (ее первого мужа. - М.П.)... Написание стихов - единственный процесс, который можно скрыть от людей. Когда музыку сочиняешь - можно пальцы тебе крышкой пианино прихлопнуть, правильно? Когда рисуешь - можно тебе тушь на бумагу выплеснуть. А когда стихи сочиняешь, никто не видит. Особенно невнимательный муж. В конспиративных целях я и переключилась на этот орган ощупывания...

- А кто первым оценил этот орган?

- Смутно вспоминаю какие-то вечера в Гнесинском институте... Да, я ж еще ходила к Игорю Волгину в его литобъединение в МГУ! Но это уже при Павлове (ее втором муже. - М.П.)... И там какие-то первые ободряющие слова услышала. Тогда я довольно серьезно относилась к своим стишкам.

- И из них ни одно в книжки не вошло...

- Да потому что там не было ничего... Кроме волнения. Знаешь, как, по Юнгу, отличить правильное толкование сна от неправильного? Когда находишь правильное толкование, сильнее сердце бьется, дыхание учащается. В двадцать лет сочинение стихов у меня сопровождалось таким состоянием. То есть меня толкали на этот путь...

- Кто толкал-то?

- Ну, просто организм все время подтверждал: "Да! Да! Да! Это! Это!" - хотя слов еще не было... Но музыка была-а-а.

- Все-таки желание, чтобы тебя услышали, существует? Нет?

- Оно все меньше и меньше становится.

- Сейчас я тебе буду пошлости говорить: это, может, связано с тем, что отклик приходит к тебе достаточно поздно? Ахматову, Цветаеву, Ахмадулину в восемнадцать лет услышали...

- Нет, с этим не связано. У меня все в жизни очень вовремя. Ты ведь знаешь, я никогда никуда не опаздываю, да? Мне кажется, это распространяется у меня на более длительные отрезки. То есть я знаю тренерское задание: когда должна оказаться в этой точке и когда в этой. И я чувствую, что иду нормально. Не скажу, что на рекорд, но на то время, которое мне задал тренер...

Но я тебе не объяснила, почему раньше хотела, чтобы стихи звучали, а сейчас не хочу. Стихи меня мучат, если я начинаю их читать на публике. Стихи на бумаге - это же партитура: читается глазами и звучит внутри. Как только начинаешь читать вслух, прибегаешь к клавиру, вынуждена упрощать... И голос глушит подголоски!

- Слышу речь не поэтессы, но музыковеда с красным дипломом! А почему ты стала так мало о музыке писать?

- Я же не пишу "О". О музыке. О сексе. О смерти. О детях. Я пишу не в предложном падеже, а в винительном.

- Что про твой секс - в винительном падеже - люди не поняли?

- Что это не секс. Что тут нет партнера. Что тут нет вожделения.

Вот в "Семи днях" был анекдот про Айседору... эту самую... Дункан. Как после концерта к ней подошла вдова Вагнера: "Как вы хорошо танцевали! И как хорошо танцевал ваш партнер! Не могу ли я его тоже видеть?" И старухе не могли втолковать, что Дункан танцевала одна. Вот тебе мой секс. Я танцую одна!

Как, нравится тебе интервью мое?

- Очень. Главное - лежишь. А почему ты так любишь лежать? Пишешь - лежа, читаешь - лежа... ешь - тоже лежа...

- Заметь: лежа под одеялом. Главное здесь - одеяло.

- Это не психология творчества? Просто анатомия такая?

- Да. Анатомия такая. Думаю, что это связано с... со снабжением кровью головного мозгу. Теплое одеяло и горизонтальное расположение туловища способствуют снабжению головного мозгу кровью. Может, сосуды у меня тонкие или еще что...

- Ну, хорошо. Ты под одеялом, тебе тепло... Самое время подумать о чем-нибудь глобальном - например, о сегодняшнем состоянии поэзии.

- Легко! Сейчас нужны стихи, которые на мраморе можно писать.

- Кому нужны? Поэтам? Читателям?

- Поэзии. Языку. Чтобы очиститься. Настал момент, когда поэзия должна доказывать свое... первородство, между прочим. Ведь проза после поэзии появилась. Поэзия - Адам, а проза - Ева. В такие моменты, как сейчас, поэзии нужен некоторый аристократизм, чтобы поставить на место тех, кто не умеет себя вести. Это язык богов - нельзя об этом забывать. Особенно когда богов низвергают...

- Какой пафос!

- А знаешь, это раньше я боялась пафоса, как щекотки: как его почувствую, сразу хихикаю истерически. А теперь я пафоса бояться перестала - боюсь иронии. Что такое ирония? Попытка посмеяться над собой раньше, чем над тобой успеют посмеяться другие.

Мне не нравится иронический человек. Не нравится его раздвоенность. И я, в стельку серьезная, говорю ему: "Разрешите между вами пройти". И прохожу.

- Тогда так: хорошо ли тебе, когда над тобой смеются? Как ты относишься к отклику Маши Арбатовой: "Вера Павлова? Это которая пишет про сперму?" - или к словам поэта Меламеда в "Литературке": "Стихи Павловой списаны со стенки моего подъезда"? Как тебе такое?

- Как я отношусь к тем, кто не понимает моих стихов?

С пониманием.

- А какой отклик оптимальный?

- Мне сейчас припомнилось, как после премьеры "Небесного Животного" я стояла на сцене и не могла сообразить, что еще должна сделать, поклониться хотя бы... потом со сцены слезла, и на меня накинулись автографы брать... И тут Леша, друг Сережи (ее брата. - М.П.), сказал: "Отстаньте от нее! Посмотрите, человек столько для вас сделал!" - и не дал мне подписывать книжки... Такой отклик мне нравится. Что могу, я делаю. Большего не могу. Чаще просят как раз не большего, а меньшего. Меньшего тоже не могу, что самое неприятное.

Что касается рецензий... Правда, это к поэзии не относится. Два человека прочли мой диплом о последних вокальных циклах Шостаковича. Первый - Рудольф Валентинович Дуганов, он преподавал нам теорию литературы. Он исправил все опечатки машинистки. На каждой странице был его тонкий карандаш. И второй человек - мой научный руководитель Ирина Александровна Гивенталь. Она читала диплом и на полях писала: "Боже, храни Веру!"... Вот - самые дорогие рецензии...

Но чем дальше, тем яснее единственным цензором и критиком видится пьяный Матвеич (ее отец. - М.П.) на кухне в деревне, приоткрывающий глаза после каждого сказанного мной стихотворения:

- Х..ня! Дальше.

- Что такое для тебя форма?

- Форма - доказательство теоремы. Я дикая формалистка, никогда не знаю, чем кончится стихотворение, и чувство, что форма близка к совершенству, для меня подтверждение правоты сказанного. Текст - основание, а над ним что-то вроде шатра, вершина - читательские глаза. От меня зависит, как он натянут, а уж кто в нем поселится - откуда мне знать?!..

- То есть ты композитор... В том смысле, что читатель - исполнитель, не всегда понимающий твой замысел, да?

- Нет. Я не композитор. Я поэт. Зовусь я Цветик.

- Цветик, сегодняшняя практика такова, что, кроме творчества, существует "раскрутка". Почему ты противишься всем попыткам тебя "раскрутить"?

- Раскрутка. Корень "крут". Тот же, что и в слове "крутой". Но, крутясь, человек превращается в кого-то другого. Вот оборотни - почему они оборотни? Потому что обернулись вокруг себя и превратились невесть в кого. Еще в "жмурках" раскручивают того, кто "водит", чтобы перестал ориентироваться...

- Но мифы-то про тебя сочиняются! Какой из них тебе дорог и какой наиболее отвратителен?

- Наиболее сладкий миф - что я не существую, что за меня стихи пишет группа мужчин, как предположила Екатерина Орлова в статье "В раю животных" в журнале "Октябрь". А что касается наиболее отвратительного мифа - в этом преуспел Владимир Новиков, напечатавший в "Новом мире" текст "Бедный Эрос": "Невозможно у нее найти приличного четверостишия". Думаю, даже у Баркова можно найти. Значит, я первее Баркова? Между прочим, один из моих прадедов носил фамилию Барков. Может, отсюда всё пошло?

- Миф о твоем несуществовании был спровоцирован разворотом стихов в газете "Сегодня", без имени и фотографии, а в послесловии Борис Кузьминский написал: "Может показаться, что женщина, сочинившая стихи, и есть то Небесное Животное, которое говорит нам в стихах "Я"... Не обольщайтесь, не тяните ладонь к фантому. Столкнувшись с ней в городе, вы не поймете, что это она". Не жалко тебе развеивать миф, публикуя фотографии Сулягина?

- Так ведь миф и не развеется. Володя Сулягин гениально воплотил мою любимую формулу: "Лирика - фотография по памяти". Я смотрю на его снимки, как будто из своей глубокой старости. Женщина на этих снимках вполне мифична. Может быть, это и не я... Спросил же Артемий Троицкий у Володи: "Это модель или сама поэтесса?" Скажем так: это действующая модель поэтессы.

- Вопрос о твоей личной жизни можно? Как ты оцениваешь в качестве читателей своих дочек - Наташу и Лизу?

- Трепетно. Для меня было тяжким испытанием, когда девочки, едва научась грамоте, по складам начинали мои стихи читать. Вот это мое двустишие:

Дочки её - точки над Ё

- тут, помимо каламбурного смысла, есть и печальный. Им ставить в моей жизни точку.

- А точка в стихах? Ну, после которой начинают с новой страницы? Можешь ты сказать, что у тебя уже есть свой "Exegi monumentum"? Для Пушкина ведь "Памятник" был и текстом, и суммой сделанного за какой-то отрезок жизни?

- Нет у меня такого. У меня еще год в запасе. Я вообще поняла, что по Пушкину можно сверять часы. Он бегун, который рассчитывал дыхание идеально.

- Как он написал: "В 30 лет порядочный человек женится. Я поступаю как порядочный человек"...

- И я так поступила. Перебесилась до тридцати... Так что до "Памятника" у меня год. Но что делать после тридцати семи?!..

Кстати, знаешь, недавно я видела старого Пушкина.

- Вроде того, которого Набоков описал в "Даре"?

- Нет, другого. Дело было в метро. Вошел в вагон пьяный старик. Сел рядом: "Хочешь, почитаю стихи?" - "Хочу". И он начал мне читать "Полтаву" - хорошо поставленным голосом, выразительно. Проехали остановку, другую, третью - он все читает, читает... И вдруг замолчал. Я ему: "Еще!" - а он мне: "Иди на хер, дура! Все равно ты ничего не понимаешь, дерьмо цыплячье иерусалимское!"

И заснул на моем плече.

(читать интервью)