Голоса"
Арион" 2005, 3

Люблю тебя лирическим сопрано,
живу пешком, надеюсь босиком
и ссадины, царапины и раны
зализываю русским языком.

. . .

Отдаться до конца, до буквы я,
не буксовать на т, на мягком знаке,
не уговаривать: твоя, твоя.

Есть тяга посильней любовной тяги,
есть тяготенье тягостней мж
и тяжелей любви пера к бумаге.

И есть окно на восемнадцатом этаже.

. . .

юная спит так
будто кому-то снится
взрослая спит так
будто завтра война
старая спит так
будто достаточно притвориться
мертвой и смерть пройдет
дальней околицей сна

. . .

под землею все земляки
под землею все кореши
господи уснуть помоги
досыта поспать разреши
всяк свояк в твоих небесах
научусь ли спать на спине
чтобы выспаться в пух и прах
и хоть раз проснуться вполне

. . .

Приснилось слово полнолоние.
Проснулась — месяц на ущербе
глядится в зеркало оконное.
Ich sterbe.

. . .

Балет на льду. На тонком-тонком льду,
дрейфующем на юг. Балет на льдине.
Из инея трико на балерине.
Пуанты. Па-де-де. Не упаду.

. . .

в объятиях стискивай
тихо качай на коленях
одну из единственных
первую из предпоследних

. . .

Вот что можно сказать обо мне:
не питала надежду и злобу,
не умела спать на спине,
потому что боялась гроба,
не лгала, не ткала полотна,
вызывала у зеркала жалость
и уснуть не могла одна,
потому что бессмертья боялась.

. . .

Не знаю, не уверена —
одна я? Не одна?
Как будто я беременна,
а на дворе война.
Раздвоенность не вынести,
не выплакать до дна.
Как будто мама при смерти,
а на дворе весна.

. . .

Лицо осторожно кладешь на
лицо, бровью трешься о бровь.
Любая любовь безнадежна.
Бессмертна любая любовь.
А если истлевшие правы,
и я передумаю быть,
как будут любить тебя травы,
как будут стрекозы любить!

. . .

А я сама судьбу пряду,
и не нужны помощницы.
У парки в аэропорту
конфисковали ножницы.
Упала спелая слеза,
и задрожали плечики,
но таможенник ни аза
не знал по-древнегречески.

. . .

Танцевала Джульетту — теперь попляши Кормилицу.
Пела Татьяну — теперь Ларину спой.
Уступает место, а мог бы просто подвинуться
мужчина в метро. Красивый. Немолодой.

. . .

на века с рукой рука
женщина с мужчиной
перистые облака
месяц перочинный

. . .

Обгорелой кожи катышки,
у соска засос москита.
Одеянье Евы-матушки
словно на меня пошито.
Муравей залезет на спину,
стрекоза на копчик сядет.
Запасаю лето на зиму.
Знаю: все равно не хватит.

. . .

Муза, это всего лишь шутка!
Вытри слезы, одерни юбку.
Что ты вцепилась в свою дудку,
как в дыхательную трубку?
Что мы тесто воздуха месим?
Что мы ноту, как лямку, тянем?
Разве я задохнусь без песен?
Разве я захлебнусь молчаньем?

. . .

Золотко мое, закат,
свете тихий,
кто приносит аистят
аистихе,
кто уносит аистих
в занебесье,
кто диктует музе стих,
песне — песню?

. . .

Сижу в уголке, пишу,
как будто крючком вяжу
пушистую рукавицу
тому, кто должен родиться.