ДВА ПОЭТА

Этой темы — поэт, читающий поэта, — было не миновать, да случая все не было. Впрочем, по касательной она все-таки возникала в наших обзорах: например, когда мы говорили о звукозаписях Маяковского (престарелый Бурлюк, читающий в середине 1960-х ранние стихи своего “ученика” и сохранивший в чтении его “басовую” интонацию). Или в обзоре, посвященном звукоальманаху “Осип Мандельштам”, я, помню, касался своего впечатления от поразительной декламации “детским” поэтом Валентином Берестовым “Стихов о неизвестном солдате”. И-— Чуковский, читающий Блока. И — грозовое чтение Эдуардом Багрицким блоковских “Шагов командора”… Не могу опять же не вспомнить о том, как телеведущий Александр Гордон, беседуя со Львом Шиловым об авторском чтении Блоком своих стихов, все возвращался и возвращался к своему давнему воспоминанию от этого багрицкого чтения.

Года полтора тому назад в центральных книжных магазинах стали появляться стильно оформленные компакт-диски из (условно говоря) серии “Читает Вера Павлова”: “Осип Мандельштам”, “Анна Ахматова”, “Марина Цветева”, “Борис Пастернак” (два последних вышли сосем недавно).

Дизайнеры упаковали диски в удобные картонные “раскладушки”, ласкающие ладонь; обнаженные осенние деревца на обложках напоминают японскую графику; в каждую пластинку вложен красивый картонный листок, на котором Вера Павлова записала своим неповторимым ученическим почерком текст одного из читаемых стихотворений. На лицевой обложке компактов, чуть ниже имени декламатора и более мелким кеглем, красуется сообщение: “комментарий такого-то”. Стало быть, к “Мандельштаму” — Петра Вайля, к “Ахматовой” — Инны Лиснянской, к “Цветаевой” — Дмитрия Воденникова, а к “Пастернаку” — Елены Фанайловой.

Эти комментарии, представляющие из себя в меру литературоведческо-образовательские, а главным образом — опять же очень личные читательские впечатления, записаны в звуке и идут последним треком на диске. Добавлю, что на компактах присутствует и музыкальное оформление. Правда, используется оно в начале и в конце всей композиции (а звучит каждый диск не менее часа времени) и только на трех-четырех стихотворениях.

Да, и всякие неприличные вещи происходят — мурашки по коже, когда читаю. Хуже того: мурашки и практически слезы, когда я сама себя слушаю. Но это я не приписываю себе, я это приписываю только стихам…

Загрузив эти диски в свой mp3-плеер, я в течение нескольких дней слушал, как Вера Павлова читает мне моих любимых поэтов. Часто — волновался, иногда — удивлялся, иногда (редко!) — внутренне протестовал. Слушал с большим интересом и не потерял его до конца прослушивания последнего по времени выхода диска.

И в конце концов, кажется, догадался, зачем Вера Анатольевна последнее время занимается этим странным делом. Но чтобы проверить свои ощущения, попросил ее о небольшом интервью, каковое и состоялось. Ниже — его почти дословная расшифровка.

— Какой была ваша реакция на приглашение записать такое чтение?

— Ужас кромешный.

— А вы спросили себя: а мне-то это зачем?

— Нет, я спросила себя: почему — я?

“Вы хорошо читаете, — сказали мне. — Актеры читают ужасно, совершенно невозможно слушать актерское чтение, а слушать стихи хочется, и хочется иметь возможность с голоса запоминать их наизусть”. Один из организаторов проекта сказал мне, что, мол, “я с самого детства слушал радио и много запомнил наизусть. Теперь я тоже хочу слушать по несколько раз и запоминать наизусть, и для этого мне нужны компакт-диски, которые вы и запишете”.

Я долго колебалась, мне было страшно, казалось, что здесь есть какое-то превышение полномочий, меня начал терзать жуткий пиетет к этим авторам.

— Вы начали работать и на сегодня записали уже семь дисков, включая стихи Блока, Кузмина и Есенина. Не было ли случая, когда оказывалось, что вы читаете “не своего” поэта, не обнаруживалось ли подобного именно во время чтения?

— Из всех семерых совершенно не моим поэтом оказался только один… Совершенно не моим, я еле наскребла тридцать четыре стихотворения вместо сорока положенных. Это… (понижает голос, дальше говорит с притворным ужасом) Александр Блок. Абсолютно, абсолютно. Вот этот миф, который разрушился и не заменился другим. Вообще он рухнул для меня полностью. Поэта Блока — нет. Я… я… так расстроилась.

А начала я с Мандельштама. Перечитала его всего и выбрала, согласно договоренности, около сорока стихотворений. И, поскольку мне разрешается предлагать идеи музыкального сопровождения, предложила взять дудук. Они сказали, что это может быть слишком дорого, — но позвонили Дживану Гаспаряну, послали ему пробные записи моего чтения… И он послушал.

— И что решил?

— Он сказал: берите что хотите — бесплатно. Когда зашла речь об Ахматовой, я сказала, что тут должен быть восточный щипковый инструмент, и мы выбрали японский котэ…

— Простите, а вы когда-нибудь раньше читали чужие стихи?

— Никогда. Но вот что меня немножко утешило, — почему я решила попробовать начать записываться.… Незадолго до этого предложения в Нью-Йорке был вечер Алексея Цветкова, это был его юбилей, на который приехали Гандлевский и Кенжеев. Все они читали стихи Цветкова. И когда я услышала, как Бахыт Кенжеев читает Цветкова — он и себя хорошо очень читает, — я поняла что-то очень важное. Насколько же он лучше читал, чем Цветков сам читал себя…

— Кенжеев читал его на память? — Он читал на память и так хорошо! Я подумала: Боже мой! И подумала тогда, что настоящий поэт — тот, кто чужие стихи читает лучше своих…

— А что это значит, по-вашему, читал “хорошо”? Что вообще значит читать плохо или хорошо стихи?

— Он читал их влюбленно, и эта влюбленность заражала. И я подумала: “Вот то, что я должна сделать. Я должна прочитать стихи влюбленно и попытаться заразить всех этой влюбленностью, — любовью к каждой букве, к каждой запятой, ничего не пропустить. Знаете, чем хороший пианист отличается от плохого? У него нет ни одной мертвой ноты. То есть по возможности надо прочитать так, чтобы не было ни одной мертвой буквы.

— Вы говорите об ответственности? Чего вы можете здесь опасаться?

Вот с Ахматовой я себе практически всегда ставила задачу — читать максимально прозаически.

— Вернусь к метафоре пианиста, играющего по нотам. Я боюсь попасть мимо нот, прочитать мимо нот, потому что там все записано. Вот чего почти не делают актеры, они импровизируют, а импровизировать нельзя, все записано, надо просто прочесть. — Смотрите, получается, что из-за этого чтения, из-за этого проекта у вас “разрушился” миф Блока. Но вы тем не менее начитали пластинку его стихов?

— Я выбрала тридцать с небольшим стихотворений, в которых нашла, во что влюбиться. И потом, мне показалось, что я нашла какой-то ключ, вообще — ключ ко всему поэту. Я читала на энергии отталкивания, потому что поняла, что блоковский культ Прекрасной дамы — это предельное воплощение женоненавистничества… Я читала как женщина, которая отвечает ему.

— Но ведь Блок не исчерпывается этой темой, да?

— Конечно. Но я подобрала такие стихи, какие подобрала, и читала как оскорбленная им женщина.

— Кто придумал идею послесловия к дискам? Кто выбирает “комментатора”?

— Идею придумали они — “КонтентМедиа”, продюсеры и редакторы. Я подсказала Инну Лиснянскую и некоторых других.

— И все-таки: что это занятие дало и дает лично вам — и как читателю, и как поэту?

— Я же их перечитываю! И столько для себя открываю. Самое сенсационное для меня то, что я полюбила Цветаеву, которую ненавидела всю свою жизнь. После того как я ее перечитала и записала, я ее нежно люблю. И — совершенно влюбилась в Кузмина. “Александрийские песни” — это просто лучший русский верлибр из всех написанных. Кстати, с Кузминым это был единственный случай, когда я перешла за все временны2е ограничения, читала больше часа. Потому что “Александрийские песни” можно читать только целиком.

— Происходит ли с самими стихами что-нибудь после этого опыта? Может, чтение вслух как-то по-новому “раскрывает” знакомый стих?

— Происходит. Да, и всякие неприличные вещи происходят — мурашки по коже, когда читаю. Хуже того: мурашки и практически слезы, когда я сама себя слушаю. Но это я не приписываю себе, я это приписываю только стихам… Само это физическое усилие… Кстати, когда я записала Мандельштама — а он у меня был первый, — я сорвала голос. Полностью. Я два дня вообще не могла говорить. У меня такое раньше бывало только после пения четырехчасовой пасхальной службы на клиросе.

— А на других уже не срывали… — Потому что Мандельштама я решила читать бельканто.

— Почему?

— Потому что он так написан. Потому что это и есть бельканто. — Существуют записи авторского чтения некоторых ваших героев? Вы, между прочим, читаете ахматовскую “Музу” совсем иначе, я бы сказал, несколько хулигански, чуть ли не с вызовом. — А это я нарочно. Это я “против шерсти” читаю, нарочно, немножко пародирую Ахматову. Но это единственный случай, когда я пародирую авторское чтение, больше такого нет нигде. Действительно, трудно читать хрестоматийные, навязшие на зубах тексты. Каждый раз я думала, каким образом их отстранить. “Ты жива еще, моя старушка…” было очень трудно читать, “Незнакомку”… — Вы “включаете” в себе какие-то… механизмы, что ли, чтобы оживить какой-нибудь уж очень привычный стих? — Бывало, что я немножко актерствовала. Вот с Ахматовой я себе практически всегда ставила задачу — читать максимально прозаически. Насколько это возможно — снять весь пафос и читать совершенно просто. Но странное дело… Мне это хорошо удавалось в ранних стихах, но чем дальше я заходила и, наконец, дошла до “Элегий” — поняла, что стихи меня победили. Я хочу читать просто, а читаю почему-то пафосно. А потому что сами стихи этого хотят. То есть актерская задача тут же была совершенно убита стихами. — А кто вы сами — в этой работе? Частный человек Вера Павлова или известный поэт Вера Павлова? Кто вы? — Я уже как-то говорила. Смотрите: по телевизору выступает философ. И он себя не называет философом, он себя называет “квалифицированным специалистом в области философии”. Вот! (Хлопает в ладоши.) Мое! Я — квалифицированный специалист в области поэзии. Я знаю про себя, что я вижу в этих стихах довольно много именно потому, что я — квалифицированный специалист в области поэзии. Я вижу здесь больше, чем многие, хотя бы потому, что трачу на это дело гораздо больше времени, чем многие. Мне очень помогает то, что я — музыкант. Ну, что я — буду меряться с Бахом? Но я с пяти лет за инструментом. За столько-то лет я к нему немножко стала поближе, чем остальные, да? То же самое — с этими поэтами. С каждым из них у меня абсолютно личная, своя история. …Вот несколько дней тому назад я записывала Есенина, а Есенин — это поэт, на котором прошло все мое дошкольное время, потому что моя бабушка знает всего Есенина, а я в пять лет читала наизусть “Черного человека”. И вот, сижу в студии и записываю, а мне говорят: “Вера, вы говорите каким-то детским голосом…” Да, говорю, наверное. Потому что сейчас — мне пять, я стою на стульчике… А потом еще выяснилось, что я забыла включить свет в студии и читала в темноте, думая про себя: “Что-то ничего не видно. Ну да ладно, все равно — наизусть”. Так что читала Есенина в темноте.

То же самое — с этими поэтами. С каждым из них у меня абсолютно личная, своя история. …

Потом приехала к бабулечке, а она говорит: “Пойдем, я тебе стихи почитаю”, — и стала Есенина читать. Ей девяносто пять лет. Между прочим, когда я еще колебалась — записывать или не записывать этот проект — и рассказала о своих мучениях подруге-актрисе, она сказала: “Все очень просто, ты читай это так, как будто бы ты читаешь своим маленьким детям”. И я подумала, что до сих пор-то я читала стихи только своим детям, когда они не умели читать сами. Решила, что это тоже — ключ. — Когда, как вам кажется, этот проект сам собой завершится? Ведь чего-то не может быть слишком много. — Мы закончим с серебряным веком. Потом будет Маяковский, Заболоцкий, потом, если я им не надоем, будет девятнадцатый век. Если будет. …К этому разговору стоит добавить, что продюсеры и редакторы заинтересовались чтением Веры Павловой после того, как под эгидой редакции “Новой газеты” два года тому назад вышел компакт-диск ее авторского чтения. Он назывался “Дневник отличницы”.