ЭйншЭйнштейн и Маргарита, или
Обретенное в переводе

Оперу Ираиды Юсуповой (музыка) и Веры Павловой (либретто) «Эйнштейн и Маргарита» называют постмодернистской. Но это не так. Или не совсем так. Постмодернизм де- и ре-конструирует известное, и тем самым онвнеонтологичен. Как гриб, постмодернизм сеет споры там, откуда уходят боги и люди, оставив по себе тени и сны. Эйнштейн и Маргарита, жена скульптора Коненкова и разведчица, выведывающая у гениального математика секрет атомной бомбы – реальные лица реально-виртуального мира (американский математик, создавший теорию относительности, сотрудник НКВД, работающий на благо коммунизма, скульптор – искусство виртуально «по жизни»). Заразившись вирусом любви, Эйнштейн и Маргарита разрушают фантомные формулы, решая «уравнение с неизвестным количеством неизвестных» одним – простым и вечным - махом. И коль скоро речь идет о реальной виртуальности, то, скорее всего, перед нами – антипостмодернистская опера.

Благодаря Эйнштейну знак из области языка и софистики перешел в радиоактивные килограммы и тонны. Атомный гриб – не бог и не человек, его снимок – не плащаница. Не будет больше ни монофизитов, ни иконоборцев, ни манихеев, ни павликиан. Ключевое слово оперы, повторяемое на все лады – «верность». Верность Маргариты виртуальной партийной утопии, верность мужу-скульптору, теоретически верная относительность, «верная смерть» – все подвержено критике, и в мелькании смыслов и масок отвергнуто во имя последнего неизвестного: «Бог не играет в кости. Играет ли он на скрипке?»

Утверждать и проповедовать любовь подобным образом – выводить новый сорт оперы. Восходящей ккорню. Думать, что «Эйнштейн и Маргарита» - второе дыхание умирающей оперы – все равно, что пытаться отреставрировать храм с помощью новой конструкции лесов. Нет. Сам храм рассыпается в хлам, а его несущие конструкции перетекают в леса и несут нас в открытое пространство литургии.

Теперь главное – не где и как ставить ее, сопровождать ли видео, кукольным театром, анимацией, или осваивать традиционную сцену. В конце концов, ее может спеть один человек-оркестр, если таковой найдется. Ее можно сыграть на терменвоксе или варгане. Главное, что музыка отныне «рулит» - оперирует оперой. Кажется, именно поэтому Ираида Юсупова и «вбухала» все даденные на постановку деньги в поиск уникальных голосов и запись, запись. Остальное с энтузиазмом «приложилось». Видеоряд Александра Долгина видится гениальным, но все же «приложением» - ближайшим и естественным. С ним «Эйнштейн и Маргарита» напоминает натуральный галлюциноген, употребив который в необходимых дозах, можно продлевать жизнь. Может, однако, статься, что вообще свойство медиа – быть «прилагательным». Ведь “медиа”– употребляется во множественном числе, а значит, структурированы извне, но не сообщениями и не кодами, а – позицией наблюдателя. Когда наблюдатель музицирует, рождается медиаопера.

Слушая представителя этой новой оперной расы, пребываешь – нередко одновременно - в двух состояниях: плывешь по течению, смеясь и плача, загребая глазами и ушами, и азартно кидаешься за оппозициями, собирая пазл из того вороха знаков, что сию минуту поддается инвентаризации. Наслаждение-тире-аналитика тоже требует нового термена. Повторение здесь – мать мучения. Потому что исчерпать сие невозможно. Любая цитата – провоцирует всплеск собственного опыта – того и гляди - сам родишь негритенка.

Поделюсь тем немногим, что не утекло сквозь пальцы.

Маргарита, Коненков со своей глиной, Конская голова на стене и масса застывших, как бог застал, изваяний, Россия с ее тиражированными кремлевскими башнями и земляничной землей, гламурно-романтическая часть либретто, «бродвейская» доля оперы, самолеты и пляшущие канкан атомные бомбочки, вертящаяся вертовская «А», электрон-частица, формула энергии, все позитивное фото, наиболее видимая часть видео и живые голоса, особенно бас и сопрано, а также те раввины, что пели о первой версии смерти Эйнштейна – все это - постмодернистский Космос и его проявления. Космические языки – Русский, Латынь, Итальянский. На них можно объясниться со Сталиным, Отелло, Римским Папой. Все оправдать, подтвердить и оптимизировать.. Устроить и размножить овации. Снова и снова любоваться башнями, салютом и букетами кепок и бантов. Это мир-развлечение, мир-мюзикл, в котором всегда найдется «кто-нибудь, кто поддержит тебя» (как тут не вспомнить «танцующую в темноте» Бьорк?). Здесь с удовольствием цитируют и шутят, а призраков (Милева Марич-Эйнштейн) принимают и со смехом выпроваживают. Это – оптимистичная и назойливая, как вечно пускающий табачные кольца Сталин, часть вселенской симуляции, где узнаваемый поэт Пригов, слушаясь ускоренной пленки, в два счета лепит гения, приладив к его рту логотип - трубку Вождя. Здесь есть сюжет, форма, мелодия. И горы рукописей, которые так сладко читать. Здесь – уютно и легко переводить со словарем и можно добиться разрешения на авторское использование кино-нарезки (изменяют же, в конце концов, до неузнаваемости тексты, либретто, сценографию и хореографию!). Здесь есть видеоарт как новый, перспективый жанр и многое другое здесь есть, ибо все это – пространство, присуствие и суть.

Все, что выпадает из этой сути, есть Хаос. Он – страшен и печален. Эйнштейн с облаками-сединами с запутавшейся в них чайкой, его гравюрно-мертвая жена Эльза и трагический-вразлет - Уорхолл, вторая партия иудейского хора, продлевающая смерть, постоянно растущий атомный гриб, суетливое косноязычие в разговоре с иностранцем и мучительно долгое перепевание текста с языка на язык, нагазированные углекислотой стихи Веры Павловой, живущие собственной жизнью вне либретто, английский, немецкий и иврит, Статуя Свободы и дурная бесконечность американского неба… все фото-негативы, латинская абракодабра, шифрующая чужой звукоряд, трепещущая вода и перлюстрированные письма с замазанными словами… Электрон-волна, периферийные видеопланы, терменвокс, то манипуляторски точно совпадающий с живым голосом, то маркирующий гибельную вибрацию…Близкие голоса любовника и ангела смерти и темные пятна на экране. И многое другое, вплоть до того, что опера до сих пор порядочным образом нигде не идет…

Что происходит?

Зритель (слушатель?) разрывается между Космосом и угрожающим ему Хаосом. Между ипостасями каждого героя (одна только Маргарита не исчисляется Ингрид Бергман, Гретой Гарбо, Лизой Фонсагрив, Джинджер Роджерс и Лидией Кавиной). Он мечется внутри танца, интерьеров, мастерской скульптора, сдувается ветром с пустынной лестницы, носится над американскими и русскими столицами и толпами, глотает соленую океанскую воду, мотается от мотива к мотиву, от рефрена к рефрену, от ноты к ноте, напрягая связки и прислушиваясь к животу. В конце концов, якобы удовольствовавшись цитатами о несостоявшейся, но бессмертной любви, он вдруг перехлестывает бетонный волнорез банальностей новой, неизбитой формулой:

М на Ж умножая,
Слезы на поцелуи,
Я рассчитал орбиту
Души, покинувшей тело.
И окончательно сменяет относительную верность на вероятность веры.

Юлия Квасок,

Февраль 27, 2007